пользователей: 21219
предметов: 10452
вопросов: 177398
Конспект-online
зарегистрируйся или войди через vk.com чтобы оставить конспект.
РЕГИСТРАЦИЯ ЭКСКУРСИЯ

30. Роман «Бесы»: нечаевское дело и его отражение в романе.

 

Убийство студента Иванова (также «Нечаевское дело»)

 — громкое убийство, совершённое в 1869 году революционным кружком «Народная расправа» под руководством С.Г.Нечаева. Преступление вдохновило Ф.М.Достоевского на создание его романа «Бесы», немедленно осуждённого, по выражению Н.А.Бердяева, «прогрессивным» сознанием.

Причины убийства

В 1869 году нечаевцы решили организовать выступления солидарности (расклейку листовок) в Петровской академии по случаю очередных студенческих волнений в Московском университете. Такие действия были явной провокацией властей к закрытию академии или её частей, поэтому один из авторитетных членов кружка, 23-летний студент академии Иван Иванов, выступил против. Почувствовав угрозу своему единовластию, Нечаев решил сплотить группу с помощью убийства. С этой целью Нечаев обвинил Иванова в предательстве и сотрудничестве с властями (в ходе судебного процесса об убийстве выяснилось, что обвинение было ложным, и Иванов с властями не сотрудничал). В детали были посвящены лишь два участника кружка, студент Алексей Кузнецов и бывший тюремный надзиратель Николай Николаев.

Место убийства

Для убийства был выбран старинный грот в парке Петровской академии. Этот грот XVIII века, когда-то расположенный на берегу заболоченного пруда слева от центральной аллеи Исторического парка, за главным зданием Тимирязевской академии, был разрушен уже в 1890-е годы. Московские экскурсоводы часто водят интересующихся приезжих к сохранившемуся в парке другому гроту начала XIX века, ошибочно указывая на него как на место преступления. Нечаев заманил Иванова в грот под предлогом изъятия типографского станка из тайника, в котором его якобы в 1866 году спрятал перед арестом Николай Ишутин (никакого станка в гроте закопано не было).

Убийство

Утром 21 ноября 1869 года Нечаев появился в квартире, которую снимали Кузнецов и Николаев, возле Бронных улиц, и позвал туда литератора Ивана Прыжова и Петра Успенского. Из квартиры вся группа направилась в Петровско-Разумовское для встречи с Ивановым. План Нечаева состоял в том, чтобы задушить Иванова шарфом (хотя на всякий случай Николаев имел при себе револьвер). Прыжов и Успенский об истинной цели похода в грот не знали (как выяснилось позже на суде, многие члены кружка даже не знали о существовании «Катехизиса революционера»). Выполнить план не удалось; сопротивление Иванова привело к тому, что его оглушили ударами по голове, после чего сам Нечаев добил жертву выстрелом в голову из револьвера, принадлежавшего Николаеву. После убийства труп обернули в пальто Кузнецова, нагрузили кирпичами и опустили в пруд под лёд в надежде скрыть убийство до весны. Однако уже 25 ноября 1869 года случайно проходивший мимо крестьянин села Петровские Выселки Пётр Калугин увидел у грота шапку, башлык и дубину, прошёл по кровавому следу к пруду и обнаружил труп подо льдом на глубине в полметра. После опознания тела сокурсниками дело было взято под контроль шефом губернского жандармского управления Иваном Львовичем Слезкиным (такое внимание было связано с тем, что Иванов состоял на учёте у жандармов как революционер).

Арест, суд и приговор

Документы, забытые убийцами в кармане пальто Кузнецова, немедленно указали следствию на Успенского и самого Кузнецова. Уже к концу декабря Успенский, Кузнецов, Прыжов были арестованы вместе с другими членами «Народной расправы» — братьями Лихутиными и Негрескулом. Живший по чужому паспорту Николаев был арестован в феврале 1870 года. В связи со значимостью дела, суд проходил в Петербургской Судебной палате с 1 по 15 июля 1871 года. На стороне защиты выступил известный адвокат В. И. Танеев. Суд проходил в условиях широкой гласности (отчёты заседаний печатал «Правительственный вестник»); вина подсудимых была установлена собранными уликами и признаниями самих убийц. Все участники убийства получили сроки на каторге:

Успенский — 15 лет;

Прыжов — 12 лет;

Кузнецов — 10 лет;

Николаев — 7,5 лет.

К делу привлечено было 87 человек, в том числе В. И. Ковалевский (впоследствии товарищ министра финансов). Участники убийства Иванова приговорены к каторжным работам на разные сроки, другие обвиняемые — к более мягким наказаниям, некоторые (в том числе Ковалевский) оправданы. Сам Нечаев немедленно после убийства бежал в Швейцарию, где продолжил революционную работу среди российских студентов. Россия сумела добиться от Швейцарии его выдачи, и 2 августа 1872 года Нечаев был арестован, а затем через два месяца этапирован в Москву, где содержался в Сущевской полицейской части на Селезнёвской улице. Суд состоялся 8 января 1873 года и приговорил Нечаева к 20 годам каторжных работ; ввиду особой опасности преступника по указу Александра II Нечаева поместили в Алексеевский равелин Петропавловской крепости (и даже там он сумел распропагандировать охранников, но заговор был раскрыт, и после ужесточения условий содержания Нечаев умер в камере 21 ноября 1882 года). Прыжов умер на поселении после каторги; Алексей Кузнецов отбыл весь срок и скончался 80-летним в 1928 году. Остальные убийцы умерли на каторжных работах.

Реакция общества

В ходе процесса «Катехизис революционера» оказался опубликованным. Благодаря этому, а также показаниям убийц, преступление в глазах общества превратилось в зловещую угрозу всему современному миру. Революционеры объявили смертельную войну на уничтожение; и убийство ясно показало, что они не шутили. Фёдор Михайлович Достоевский знал о подробностях дела не только из газет, но и из рассказов брата жены Ивана Сниткина, студента Петровской академии, который лично знал как самого Иванова, так и некоторых из его убийц. Убийство послужило для Достоевского толчком к написанию романа «Бесы». По мнению А.С.Баранова, роман писался не с целью полемики собственно с революционерами, а как обвинение либеральной интеллигенции, вроде Грановского (выведенного в романе под именем Верховенского-старшего) и Тургенева (Кармазинова), которая, с точки зрения Достоевского, своей бездумной поддержкой нечаевых и сделала «бесов» смертельно опасными.

 

Роман “Бесы

Начиная работу над «Бесами» (1870—1871), Достоевский на­меревался создать политический памфлет, обращенный против запад­ников и нигилистов. Несостоятельность их теоретической программы, гибельность практического пути к ее осуществлению, самозванство и деспотизм многих деятелей направления — об этом, по-мнению писателя, буквально  кричали   факты   русской   жизни   последнего времени. Самым же вопиющим стал факт создания С. Г. Нечае­вым тайного общества «Народная расправа» и убийство осенью 1869 года членами этой организации слушателя Петровской акаде­мии И. Иванова.

Событие это оказалось в центре внимания Достоевского не случайно. В нем он увидел крайнее и характерное выражение «бесов­щины», «симптом трагического хаоса и неустройства мира, специ­фическое отражение общей болезни переходного времени, переживае­мого Россией и человечеством» (12, 255), замечает комментатор «Бесов».

Достоевский не принимал революцию» как путь к достижению социальной справедливости и блага. И «нечаевщину» он рассмат­ривал не в перспективе освободительного движения (которое в самодержавной стране в ту эпоху отличалось незрелостью и стихий­ностью), а в ретроспективе развития России. В этом свете и предста­ет «нечаевщина» в романе: «Это все язвы, все миазмы, все нечистоты, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века!» (10, 499). Так осмыс­ляет все происшедшее Степан Трофимович Верховенский, один из главных героев романа?

Фактическая сторона нечаевского дела подтверждала, что пре­ступный политический авантюризм — закономерное порождение ум­ственной отвлеченности и нравственной расшатанности оторванного от народной «почвы» образованного сословия.

Программа «Народной расправы» основывалась на анархических и бланкистских доктринах. В главном документе нечаевцев — «Ка­техизисе революционера» — отразилось все пренебрежение к реаль­ному ходу русской истории, к духовным силам нации, к личности человека. Утрируя взгляды Бакунина и европейских теоретиков, «Катехизис» видел в России «поганое общество», которое подлежа­ло «полному, повсеместному и беспощадному разрушению», он требовал смотреть на человека как. на материал для достижения революционных целей, прибегать к иезуитским методам в разжига­ний вражды и смуты в стране, опираться на деклассированный элемент и вести к тому, чтобы совершилась «бесследная гибель большинства и настоящая революционная выработка немногих». «Катехизис» не признавал каких-либо моральных препятствий на пути к цели и оправдывал «кровь по совести». В убийстве Иванова, пытавшегося выйти из деспотического подчинения Нечаеву, вопло­тилась «новая мораль» нечаевцев.

Главная фигура здесь — Петр Верховенский, убежденный, что нет ни бога, ни бессмертия, ни нравственных законов, ни вообще каких-либо твердых устоев в жизни и» потому нужно окончательно и любыми средствами разрушить весь «балаган» и затем учредить всеобщее «равенство», спроектированное Шигалевым — теоретиком нигилистического подполья.

В порыве откровенности Верховенский рисует Ставрогину чудо­вищную картину будущего устройства, ради которого и затевается общая «смута»: «Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны. В крайних случаях клевета и убийство, а главное — равенство. Первым делом понижается уровень образо­вания, наук и талантов. Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей! (...) Мы уморим желание: мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Все к одному знаменателю, полное равенство» (10, 322—323). Таков удел «стада», девяти десятых человечества, которыми будут пра­вить Верховенские и Шигалевы.

Проповедуя это равенство, Верховенский откровенно презирает народ и заботу о судьбах его считает пережитком политического движения. В подготовительных материалах к роману есть знаме­нательная его реплика: «В сущности, мне наплевать; меня решитель­но не интересует: свободны или несвободны крестьяне, хорошо или испорчено дело. Пусть об этом Серно-Соловьевичи хлопочут да ретрограды Чернышевские! — у нас другое — вы знаете, что чем хуже, тем лучше...» (11, 159).

Обобщенные черты «свирепого» нигилизма получают в образе Верховенского устрашающие, гиперболические размеры. Презрение к «живой жизни», злая воля к разрушению, безграничный цинизм — все это, усиленное честолюбием, завистью, мстительной жестокостью, энергией энтузиаста, почти маньяка, претворяется не в одни речи, то пугающие, то шутовские, но в бешеную деятельность. Верховен­ский проникает всюду, интригуя, шантажируя, сея раздоры и смуту.

Однако в «Бесах» антинигилистическая направленность, заост­ренная памфлетная форма осложнились другим мощным и развет­вленным сюжетом: в роман вошла трагическая судьба Николая Ставрогина и вместе с ней — громадная тема духовного распада наследников дворянской культуры. Ставрогин расплачивается собою за все поколения русских «лишних людей». Их красота, свобода духа, ненасытность желаний достигают в нем своего предела — и обращаются в свою противоположность.

Ставрогин — аристократ, многое получивший от природы и своего сословия. Он красив, но его лицо, лицо «писаного красавца», слиш­ком уж законченно в своей красоте и напоминает застывшую маску; красота его пугающе близка к отвратительному, и такому парадок­су облика соответствуют парадоксы внутреннего мира героя.

Мысль Ставрогина воспитана на традициях безграничной интел­лектуальной свободы, которая была свойственна ориентированным на Запад русским интеллигентам. Европейская философия, наука, искусство пришли к ним как бы очищенными от своих внутренних национальных, исторических, религиозных ограничений и особенно­стей, усваивались как единая всеобщая система идей и ценностей.

Носителем такой культуры в «Бесах» является Степан Трофи­мович Верховенский — точно и с долей сарказма обрисованный Достоевским тип западника, либерала-идеалиста 40-х годов. Про­образом его во многом послужил известный историк Т. Н. Грановский, а А. Н. Майков так обозначил происхождение Верховенских: «Это тургеневские герои в старости».

Именно Степан Трофимович, отец Петруши Верховенского, соз­давшего отвратительную пародию на европейский радикализм, был воспитателем Ставрогина. Он стал первым проводником его в ту сферу духа, где отвлеченная от своих национальных истоков мысль не знала преград и предела в познании и теоретическом преобра­жении мира. Ставрогин никому не обязан и ничем не ограничен в своей мысли, в верованиях, в нравственных идеалах.

Его ум развивает идею абсолютной свободы воли человека, всевластного в бытии,— и эта идея переворачивает сознание сбли­зившегося со Ставрогиным Кириллова и приводит его к убежде­нию, что человек, поскольку он абсолютно свободен, должен отбро­сить веру в бога, ибо она — от страха перед жизнью; должен показать свою непокорность, заявить своеволие, отказавшись от жизни. Этот первый шаг к «страшной свободе» Кириллов делает с тем, чтобы открыть человеку путь к перерождению в существо, уже ничем, даже смертью, небытием, не ограниченное в своей свободной воле,— к перерождению в человеко-бога. Кириллов кончает самоубийством, принося себя в жертву идее, родившейся в уме Ставрогина, и веря,  что только будущий человеко-бог, не обреченный жить, а свобод­но выбирающий между жизнью и смертью, не будет знать земного зла и станет истинно счастлив.

Но одновременно Ставрогин развивает и внушает Шатову со­вершенно противоположную идею: бытие обусловлено высшей си­лой, сущность которой выражается совокупностью народа, беспре­рывным его движением, подтверждающим бытие и отрицающим смерть. Цель движения — «искание бога», а «бог есть синтетическая личность всего народа, взятого с начала его и до конца» (10, 198). Человек определяется принадлежностью к своему народу и той верой и нравственным законом, которыми живет его народ.

Каждая из этих несовместимых идей велика настолько, что ни Кириллов, ни Шатов не могут осилить их вполне, дать им правиль­ные жизненные формы; идея точно «придавила» того и друго­го (10, 27).

Разум Ставрогина обнимает обе идеи, но, ни в одну из них не верит. Для абсолютно свободной, то есть отвлеченной от социально-исторических корней мысли обе они истинны и обе равны и нет разумных причин предпочесть одну из них в качестве высшей и руководящей. В таком же отношении Ставрогин стоит к добру и злу. И в итоге оказывается в трагической пустоте. Он не знает «различия в красоте между какою-нибудь сладострастною, зверскою штукой и каким угодно подвигом, хотя бы даже жертвой жизнию для чело­вечества», он «в обоих полюсах нашел совпадение красоты, одина­ковость наслаждения» (10, 201).

Такая пустота есть наибольшее из зол, она чревата самыми чудовищными и грязными преступлениями. Ставрогин совершает их без содрогания — но и без упоения злодейством. Он пускается в пакостный разврат, совершает гнуснейшее насилие, допускает совершиться убийству Лебядкиных, оскверняет чувства Лизы. Имен­но «по необыкновенной способности к преступлению» (10, 201) он оказывается нужным Петру Верховенскому в его авантюрах; им же написан и «устав» создаваемой Верховенским «организации».

В своей исповеди (в главе «У Тихона», не вошедшей в оконча­тельный текст романа) Ставрогин признается в самых подлых своих поступках, но в признании его есть тщеславие человека, сознаю­щего себя стоящим выше понятий добра и зла. В этом состоит тягчайший грех Ставрогина, на который указывает ему Тихон словами Апокалипсиса: «Знаю твои дела; ни холоден, ни горяч; о если б ты был холоден или горяч! Но поелику ты тепл, а не горяч и не холо­ден, то изблюю тебя из уст моих» (И, 11).

Нравственная «теплость» — исторический грех носителей отвле­ченного духа, в чем обвиняет Ставрогина и всё нынешнее поколение анафемствующий Шатов. Прежняя духовная культура, выросшая из европейской философии индивидуализма, обособившаяся от веры и идеалов народа, культура, воплотившаяся в воззрениях западни­ков и в байронической литературе, переживает, по мысли Достоев­ского, неминуемый крах. Ставрогин — полное выражение этого кра­ха. Красота в нем обращается в безобразие, безмерность жела­ний — в «зверское сладострастие» и разврат, высокий демонизм — в маленького, гаденького, золотушного бесенка с насморком из неудавшихся» (10, 231), абсолютная свобода духа — в бессилие духа, в чем он сам признается в предсмертном письме.

Так развертывается на фоне мрачной «бесовщины» Верховенского и близких социальных катастроф «мистерия гибели великого грешника»24. Так вершится Достоевским суровый суд над человеком, который утратил связь с «источниками жизни», который изменяет и Христу, и Сатане, «изменяет революции, изменяет и России (сим­волы: переход в чужеземное подданство и в особенности отречение от своей жены, Хромоножки)»25

 

Источники: лекционный материал, ИРЛ 19-го века (под редакцией Скатова)


20.01.2014; 17:41
хиты: 305
рейтинг:0
Гуманитарные науки
литература
для добавления комментариев необходимо авторизироваться.
  Copyright © 2013-2016. All Rights Reserved. помощь